Неточные совпадения
И так они старели оба.
И отворились наконец
Перед супругом двери гроба,
И новый он приял венец.
Он умер в час перед обедом,
Оплаканный своим соседом,
Детьми и верною женой
Чистосердечней,
чем иной.
Он был простой и
добрый барин,
И там, где прах его лежит,
Надгробный памятник гласит:
Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир,
Под камнем сим вкушает мир.
Всё тот же ль он иль усмирился?
Иль корчит так же чудака?
Скажите,
чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет
добрый малой,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
— Знаком он вам? — И да и нет.
Пошли приветы, поздравленья:
Татьяна всех благодарит.
Когда же дело до Евгенья
Дошло, то девы томный вид,
Ее смущение, усталость
В его душе родили жалость:
Он молча поклонился ей;
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен. Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль, иль из
доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил:
Он сердце Тани оживил.
Но муж любил ее сердечно,
В ее затеи не входил,
Во всем ей веровал беспечно,
А сам в халате ел и пил;
Покойно жизнь его катилась;
Под вечер иногда сходилась
Соседей
добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о
чем.
Проходит время; между тем
Прикажут Ольге чай готовить,
Там ужин, там и спать пора,
И гости едут со двора.
Русский возница имеет
доброе чутье вместо глаз; от этого случается,
что он, зажмуря глаза, качает иногда во весь дух и всегда куда-нибудь да приезжает.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а
добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось,
что где-то и когда-то он знал ее,
что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
И не потому,
что растут деньги, — деньги деньгами, — но потому,
что все это — дело рук твоих; потому,
что видишь, как ты всему причина и творец всего, и от тебя, как от какого-нибудь мага, сыплется изобилье и
добро на все.
Ему казалось,
что и важничал Федор Федорович уже чересчур,
что имел он все замашки мелких начальников, как-то: брать на замечанье тех, которые не являлись к нему с поздравленьем в праздники, даже мстить всем тем, которых имена не находились у швейцара на листе, и множество разных тех грешных принадлежностей, без которых не обходится ни
добрый, ни злой человек.
За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким
добром: яйцами, рисом, печенками и невесть
чем,
что все ложилось комом в желудке.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну,
что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо,
что случились
добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
— Почтеннейший! — сказал Чичиков, — не только по сорока копеек, по пятисот рублей заплатил бы! с удовольствием заплатил бы, потому
что вижу — почтенный,
добрый старик терпит по причине собственного добродушия.
Употреблю все, чтобы помочь вам сделаться тем,
чем вы должны быть,
чем вам назначила быть ваша
добрая, внутри вас же самих заключенная природа ваша, чтобы не даром была любовь ваша ко мне, чтобы я, точно, был кормилец ваш!»
— Нет, брат, ты не ругай меня фетюком, — отвечал зять, — я ей жизнью обязан. Такая, право,
добрая, милая, такие ласки оказывает… до слез разбирает; спросит,
что видел на ярмарке, нужно всё рассказать, такая, право, милая.
Мадера, точно, даже горела во рту, ибо купцы, зная уже вкус помещиков, любивших
добрую мадеру, заправляли ее беспощадно ромом, а иной раз вливали туда и царской водки, в надежде,
что всё вынесут русские желудки.
В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «Какой приятный и
добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает
что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше,
чем я в самом деле… Одни скажут: он был
добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за нею базар кипел народом, потому
что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прогнал: мне было не до них, я начинал разделять беспокойство
доброго штабс-капитана.
— «А как неравно напоешь себе горе?» — «Ну
что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до
добра опять недалеко».
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты
добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все,
что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку,
что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
— Мое
добро! — кричит Миколка, с ломом в руках и с налитыми кровью глазами. Он стоит, будто жалея,
что уж некого больше бить.
— Ну, слушай: я к тебе пришел, потому
что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы помог… начать… потому
что ты всех их
добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу,
что ничего мне не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
— Так
что ж? Так
что ж? — повторял Свидригайлов, смеясь нараспашку, — ведь это bonne guerre, [
добрая война (фр.).]
что называется, и самая позволительная хитрость!.. Но все-таки вы меня перебили; так или этак, подтверждаю опять: никаких неприятностей не было бы, если бы не случай в саду. Марфа Петровна…
Катерина Ивановна тотчас же «осадила» ее, сказав,
что она лжет, говоря,
что «
добра желаль», потому
что еще вчера, когда покойник еще на столе лежал, она ее за квартиру мучила.
Волосы у нее были темно-русые, немного светлей,
чем у брата; глаза почти черные, сверкающие, гордые и в то же время иногда, минутами, необыкновенно
добрые.
Хозяйка моя
добрая женщина, но она до того озлилась,
что я уроки потерял и не плачу четвертый месяц,
что не присылает мне даже обедать…
Сообщаю же тебе единственно для назидания, потому
что искренно желаю тебе
добра…
И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных душ бывает: до последнего момента рядят человека в павлиные перья, до последнего момента на
добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют оборот медали, но ни за
что себе заранее настоящего слова не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не налепит.
Ее даже нельзя было назвать и хорошенькою, но зато голубые глаза ее были такие ясные, и когда оживлялись они, выражение лица ее становилось такое
доброе и простодушное,
что невольно привлекало к ней.
— Не трошь! Мое
добро!
Что хочу, то и делаю. Садись еще! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..
— Врешь ты, деловитости нет, — вцепился Разумихин. — Деловитость приобретается трудно, а с неба даром не слетает. А мы чуть не двести лет как от всякого дела отучены… Идеи-то, пожалуй, и бродят, — обратился он к Петру Петровичу, — и желание
добра есть, хоть и детское; и честность даже найдется, несмотря на то,
что тут видимо-невидимо привалило мошенников, а деловитости все-таки нет! Деловитость в сапогах ходит.
— Сильно подействовало! — бормотал про себя Свидригайлов, нахмурясь. — Авдотья Романовна, успокойтесь! Знайте,
что у него есть друзья. Мы его спасем, выручим. Хотите, я увезу его за границу? У меня есть деньги; я в три дня достану билет. А насчет того,
что он убил, то он еще наделает много
добрых дел, так
что все это загладится; успокойтесь. Великим человеком еще может быть. Ну,
что с вами? Как вы себя чувствуете?
— Умер, — отвечал Раскольников. — Был доктор, был священник, все в порядке. Не беспокойте очень бедную женщину, она и без того в чахотке. Ободрите ее, если
чем можете… Ведь вы
добрый человек, я знаю… — прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
Мало того, свою собственную казуистику выдумаем, у иезуитов научимся и на время, пожалуй, и себя самих успокоим, убедим себя,
что так надо, действительно надо для
доброй цели.
Пульхерия Александровна хоть и не убедилась совершенно, но и не сопротивлялась более. Разумихин принял их обеих под руки и потащил с лестницы. Впрочем, он ее беспокоил: «хоть и расторопный, и
добрый, да в состоянии ли исполнить,
что обещает? В таком ведь он виде!..»
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется,
что она будет мне послушною, верною и
доброю женой,
что она сделает меня счастливым,
что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами,
что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
— Очнулись, — отозвался артельщик. Догадавшись,
что он очнулся, хозяйка, подглядывавшая из дверей, тотчас же притворила их и спряталась. Она и всегда была застенчива и с тягостию переносила разговоры и объяснения, ей было лет сорок, и была она толста и жирна, черноброва и черноглаза,
добра от толстоты и от лености; и собою даже очень смазлива. Стыдлива же сверх необходимости.
Амалия Ивановна вспыхнула и, озлобившись, заметила,
что она только «
добра желаль» и
что она «много ошень
добра желаль», а
что ей «за квартир давно уж гельд не платиль».
— Да-с… Он заикается и хром тоже. И жена тоже… Не то
что заикается, а как будто не все выговаривает. Она
добрая, очень. А он бывший дворовый человек. А детей семь человек… и только старший один заикается, а другие просто больные… а не заикаются… А вы откуда про них знаете? — прибавила она с некоторым удивлением.
— Экой же вы вертун! — захихикал Порфирий, — да с вами, батюшка, и не сладишь; мономания какая-то в вас засела. Так не верите мне? А я вам скажу,
что уж верите, уж на четверть аршина поверили, а я сделаю,
что поверите и на весь аршин, потому истинно вас люблю и искренно
добра вам желаю.
— Вот вы, наверно, думаете, как и все,
что я с ним слишком строга была, — продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь это не так! Он меня уважал, он меня очень, очень уважал!
Доброй души был человек! И так его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя: «приласкаешь, а он опять напьется», только строгостию сколько-нибудь и удержать можно было.
— Покойник муж действительно имел эту слабость, и это всем известно, — так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, — но это был человек
добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо,
что по доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с кем он не пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили! Вообразите, Родион Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а про детей помнит.
А вы, случась на эту пору,
Не позаботились расчесть,
Что можно
доброй быть ко всем и без разбору...
Когда всё мягко так? и нежно, и незрело?
На
что же так давно? вот
доброе вам дело:
Звонками только
что гремя
И день и ночь по снеговой пустыне,
Спешу к вам, голову сломя.
И как вас нахожу? в каком-то строгом чине!
Вот полчаса холодности терплю!
Лицо святейшей богомолки!.. —
И всё-таки я вас без памяти люблю...
Брат, смейся, а
что любо, любо:
Способностями бог меня не наградил,
Дал сердце
доброе, вот
чем я людям мил,
Совру — простят…
Как обходительна!
добра! мила! проста!
Балы дает нельзя богаче,
От рождества и до поста,
И летом праздники на даче.
Ну, право,
что́ бы вам в Москве у нас служить?
И награжденья брать и весело пожить?
Бросьте такую чертову повадку, прочь кидайте всякие юбки, берите одно только оружье, коли попадется
доброе, да червонцы или серебро, потому
что они емкого свойства и пригодятся во всяком случае.
— О! да этот будет со временем
добрый полковник! — говорил старый Тарас. — Ей-ей, будет
добрый полковник, да еще такой,
что и батька за пояс заткнет!
— Неразумная голова, — говорил ему Тарас. — Терпи, козак, — атаман будешь! Не тот еще
добрый воин, кто не потерял духа в важном деле, а тот
добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто все вытерпит, и хоть ты ему
что хочь, а он все-таки поставит на своем.
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете,
что за человек татарин. Он не станет с награбленным
добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так
что и следов не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают,
что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет — идти.
И слышал только в ответ Тарас Бульба,
что Бородавка повешен в Толопане,
что с Колопера содрали кожу под Кизикирмоном,
что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «
Добрые были козаки!»